Химочка пролепетал: Это я нечаянно — Нечаянно? — с угрозой сказал Антон Семенович. — Раз ты ножку сожрал, как дикий хорек, то мы отдаем тебе всю курицу.

РАССКАЗЫ О МАКАРЕНКО

С. Калабалин
КУРОЧКА

Помню эпизод, происшедший в 1921 году. Колония к тому времени уже имела уважение к собственности, как коллективной, так и личной. Но год был голодный; нам приходилось испытывать большие лишения. Мы, старшие ребята, еще прогуливались куда-нибудь подальше, иногда километров за пятнадцать от колонии «за продовольствием» навещали погреба кулаков.
И вот в это время одна воинская часть подарила колонистам сто пятьдесят копченых кур. На другой день наш завкладовой Ваня Колос пришел к Антону Семеновичу встревоженный:
Одна курица исчезла! Антон Семенович спросил:
Может быть, ее крысы съели?
Нет, ответил Ваня. По почерку видно, что это наши хлопцы. Антон Семенович вызвал ответственного дежурного Колю Шершнева (сейчас он главврач больницы в Комсомольске-на-Амуре).
Дай сигнал общего сбора!
Через три минуты шестьдесят четыре колониста выстроились в одну линию. Антон Семенович вышел к нам и гневно заговорил:
Я думал, что у нас коллектив, коллектив товарищей, уважающих себя. Нет, вы еще не люди, вы микробы, способные пожирать друг друга. До какой подлости и низости мы дошли! Сами у себя тащим! Да еще что?! Подарок воинов, которые сами живут впроголодь, сейчас, может быть, в бой идут за наше счастье. Ну, не черви ли мы с вами после этого? И не сметь мне говорить, кто украл курицу, я сам узнаю! Приказываю смотреть мне в глаза, когда я буду ходить по шеренге, и думать только про курицу. По глазам узнаю, кто похитил.
Нас пробирала дрожь.
Сто двадцать восемь глаз впились в Антона Семеновича, и, по-моему, все добросовестно думали о курице. Антон Семенович направился к правому флангу, и мне пришлось первому посмотреть ему в голубые глаза. Он прошел дальше.
Примерно в середине шеренги он вдруг закричал:
Выйди из строя, мерзавец! Ты более нас голоден?!
Я не ел, забормотал мальчик, по кличке Химочка. Я ее только спрятал... Я сейчас принесу...
Ужас охватил нас; у меня было такое чувство, будто желудок опустился вниз на три метра под землю. Я незаметно дернул своего соседа, Белковского, и шепнул:
Посмотри мне в глаза. Не видно там горшка со сметаною? Вчера я случайно провалился в какой-то погреб.
Нет, ответил мне тоже шепотом Белковский.
Тем временем Химочка принес курицу, завернутую в лопухи, и трясущимися руками стал ее разворачивать.
Антон Семенович увидел курицу и снова закричал:
А где нога? Химочка пролепетал:
Это я нечаянно...
Нечаянно? с угрозой сказал Антон Семенович. Раз ты ножку сожрал, как дикий хорек, то мы отдаем тебе всю курицу. Ешь, сороконожка!
Химочка не спешил выполнить это приказание. Он медлил, отнекивался.
И вдруг Антон Семенович подал команду:
Колония! и прибавил: До тех пор, пока Химочка ест курицу, стоять смирно!
Это была необычайная команда. Строй замер. Думается мне, что эта минута стоила большого напряжения не только Химочке, не только нам всем, но и самому Антону Семеновичу Макаренко.
Своей командой он включил нас всех в самый острый конфликт. Но он тонко рассчитал! Общественный интерес взял у нас верх над личным. Химочка почти пять минут не мог собраться с духом, а в это время мы глазами требовали от Химочки исполнения приказа. И не только глазами, пальцы судорожно, подсознательно сжимались в кулаки. Химочка понял, что выхода у него нет. Ему-то эти пять минут казались вечностью.
И когда он начал есть, мы почувствовали громадное облегчение, мы даже желали ему успеха в этом трудном деле. Потом, когда Химочка съел первую половину курицы, нас уже душил смех.
А несчастный Химочка давился. Наверное, ему легче было бы глотать камни. Наконец он съел курицу, и Антон Семенович скомандовал:
Вольно!.. Разойдись!
Затем, как ни в чем не бывало, повернулся и исчез в дверях. А нам было страшно смотреть ему вслед.
Во время обеда кто-то из ребят подошел к Химочке с насмешкой:
Ты, наверно, наелся курятины, отдай мне свой борщ!
Через минуту шутник уже был в кабинете Антона Семеновича. Тот сказал колонисту серьезно:
Твой товарищ понес тяжкое наказание. Съесть курицу перед строем своих товарищей для этого надо иметь мужество. Химочка вырос в моих глазах, а ты слепой, не видишь. Иди, чудак человек, подумай!
Я уже подумал, Антон Семенович. Грубо это у меня получилось. Как вы думаете, простит меня Химочка?
Не знаю, попробуй спроси у него.
С того дня мы окончательно отказались от мысли что-нибудь сотворить за спиной «Антона». Четырехглазый все равно узнает.
Я переписываюсь со своими бывшими товарищами по колонии, поддерживаю связь и с Химочкой. Переписываются и наши жены. Однажды моя жена Галина Константинова (Черниговка, по «Педагогической поэме») написала письмо жене Химочки. В ответном письме та между прочим написала:
«Всем хорош мой Ваня, и как муж, и как отец, и ответственный пост занимает, а вот, странное дело, курятины не ест...»


В. Гузева
ЗА ВАС УЖЕ ОТСТОЯЛИ!

Я была командиром 5-го отряда во второй колонии имени Трепке. Отряд обслуживал кухню и прачечную, а Ваня Сопин, сейчас мой муж, заведовал складом одежды. Он был уже выпускник и вскоре должен был ехать в Харьков поступать в университет.
Взаимоотношения между юношами и девушками в колонии были очень хорошие, товарищеские. Но это вовсе не значило, что все мы друг другу нравились одинаково. От коллектива никуда не спрячешься, и все знали, что мы с Ваней условились пожениться, как только он окончит свой юридический факультет. Знали все и то, что я с Ваней перед его отъездом сегодня вечером встречаюсь.
В девять часов вечера командиры отрядов и заведующие складами отдавали рапорта, а мы на свидании задержались.
И вот Антон Семенович вызывает: «Гузева!», а Гузевой нет. Он вызывает: «Сопин!» и Сопина нет.
Антон Семенович послал малышей, которые всегда дежурили у него в кабинете, разыскивать нас. Мы этих малышей называли крысами. Нашли нас «крысы» очень быстро. Они хорошо знали, где искать, да у нас никто никогда и не прятался. И вот мы входим к Антону Семеновичу. Впереди Ваня, я сзади.
Где вы были, колонист Сопин? спрашивает Антон Семенович.
В кладовой белье считал, отвечает Ваня. Смотрю, у ребят на лицах расплылись улыбки.
Я еще не успела решить, врать ли и мне заодно с Ваней, или сказать правду, ведь совру, все равно никто не поверит, а Антон Семенович и мне задает тот же вопрос:
Где вы были?
Выдавала продукты, выпалила я.
Но тут уж ребята не могли сдержаться: прыснули даже девушки, а ребята захохотали вовсю...
Только Антон Семенович не смеялся, да мы оба, красные до ушей, стояли посреди кабинета.
Для нас был настоящим облегчением приказ Антона Семеновича:
После рапортов оба на два часа под винтовку! Вы, и он указал на Ваню, первый встанете. Потом Гузева...
Наказание было одним из самых суровых. У ребят сразу пропала охота смеяться, исчезли и следы улыбок.
Прошло более двух часов. Антон Семенович будто случайно прошел мимо Вани. Стоять под винтовкой надо было уже мне.
Где Гузева? спросил Антон Семенович.
Я за себя и за Гузеву. Можно?
Я в это время глядела на них из-за дома. Видела лицо Антона Семеновича. Оно просветлело. И я услышала команду:
Вольно, поставить винтовку!
Антон Семенович ушел, и я сразу отправилась в его кабинет, где стояла пирамида, хотела взять винтовку, а он мне и сказал:
За вас уже отстояли!.. И улыбнулся.
Когда в 1939 году Антон Семенович, незадолго до смерти, подал заявление о поступлении в партию, ему нужны были две рекомендации. Одну из них дал Антону Семеновичу Иван Григорьевич Колос, вторую мой муж. Я знаю, что он этим гордится до сих пор.


М. Гагулин
ПЕРЕНЕСЛИ

Было это в 1932 году. Антон Семенович работал тогда над книгой «Педагогическая поэма» и подолгу засиживался ночью в своем кабинете. Нам было очень жаль, что Антон Семенович себя не бережет, всегда он ложился позднее всех, всегда вставал раньше всех, а теперь, казалось нам, совсем перестал спать.
И вот случилось однажды, что Антон Семенович заснул у себя в кабинете перед отбоем. Не помню точно, кто первый заметил, как будто Кадилов. Он об этом сообщил дежурному командиру, который собрал группу ребят, человек восемь. Среди них был случайно и я.
У дежурного командира появилась мысль перенести спящего Антона так мы за глаза его называли от кабинета до его квартиры и уложить в кровать.
Дежурный нас уверял, что это сделать вовсе не так трудно, так как Антон спит совсем мало и уж если спит, то намертво. Кажется, дежурным в этот день был Працан.
Дежурный командир в нашей коммуне пользовался неограниченным авторитетом, и если мы не очень поверили в возможность задуманного, то все равно безоговорочно принялись выполнять его приказание. И ведь задумал он красиво. Нам очень хотелось проявить заботу об Антоне, чтоб он выспался хоть раз, но вместе с тем нам было и страшно. Мы любили Антона Семеновича, но и боялись его больше всего на свете. А если он проснется, что тогда?
Но раздумывать было некогда. Антон Семенович любил риск, мы это знали, и мы пошли на риск.
Дежурный подал шепотом команду, мы бесшумно подошли к креслу, одновременно взялись за ножки и осторожно подняли Антона на воздух. Слава богу, он не открыл глаза. Нести было уже легче, чем взять на руки. Втроем кресло несли колонисты, лет по шестнадцати семнадцати, а я, как самый маленький, только держался за него.
Так мы и прошли все двести метров до дома, где жил наш Антон. Я постучался; открыла мать Антона Семеновича Татьяна Михайловна.
Когда мы его положили со всеми предосторожностями на постель, мы были бесконечно счастливы, что забота о том, кто всегда о нас заботился, нам удалась. Бесшумно, как тени, мы вышли из комнаты.
На следующий день мы боялись взбучки, но ее не последовало. Мы были довольны, но самое удивительное обнаружилось потом. Мы узнали, что, когда мы переносили кресло, Антон Семенович вовсе не спал, лишь притворялся спящим. Мы в тот день воображали, что заботимся о нем, а оказывается, это он заботился о нас, не хотел испортить нашего удовольствия. Он понимал, что в нашей выдумке было искреннее чувство беспокойства о другом человеке, не о себе, а это он считал главным.
Я часто вспоминаю слова Антона Семеновича о нас: «Я всегда с ними играл». Играл он с нами и в то время, когда мы его переносили. Хорошая игра.


В. Филатов
ИГРА В СУРОВОСТЬ

Антон Семенович считал, что дети должны быть одеты красиво. Когда Коммуна имени Дзержинского шла по Харькову на парад 1 мая или 7 ноября, на панелях раздавались восторженные возгласы:
Коммунары идут! Коммунары! Смотрите, как они хорошо одеты. В Коммуне все были красивы, и особенно красивы в строю, в парадной одежде.
Но среди новичков находились и такие, которым хотелось понравиться в одиночку, пофорсить лично: шапку надеть набекрень или чуб выпустить. Между прочим, иной раз в колонии увидишь такой чуб и, не ошибаясь, подумаешь: «Значит, Антона Семеновича сегодня в Коммуне нет, уехал по делам». В присутствии Макаренко и новички всё понимали.
Как-то я задержался в кабинете у Антона Семеновича; кроме нас, в комнате был ответственный дежурный Коля Разумовский. Антон Семенович кончил с нами разговаривать, подошел к окну, посмотрел и вдруг приказал Разумовскому:
Вызвать в кабинет Столярову!
«В кабинет» это означало головомойку. Что же такое случилось? Через минуту Столярова, красивая девушка лет семнадцати, стояла перед Антоном Семеновичем. Лицо ее было бледным.
Что ты наделала? спросил Макаренко, бросая сердитый взгляд на ее пышные светлые волосы, показавшиеся мне роскошными. Только тут я заметил, что она была причесана особо по моде.
Столярова еще больше побледнела, но выговорить слова не могла.
Макаренко повернулся к Коле весьма решительному парню; надо, впрочем, сказать, в день дежурства мы все были одинаково решительными.
Сейчас же отведи ее в парикмахерскую и распорядись постричь наголо!
Я вытаращил глаза. Взрослую девушку остричь наголо?
А Столярова не смогла ничего иного придумать, как упасть на колени. Она с плачем уверяла Антона Семеновича, что не будет больше так причесываться.
Встань, нечего молиться, я не бог! сказал Антон Семенович. Столярова продолжала плакать. Антон Семенович задумался, помолчал, потом сказал:
Хорошо, сегодня не надо! А Столяровой добавил:
Сегодня не надо, но помни, это будет твое первое наказание, если...
Девушка ушла; вслед за нею вышел Коля Разумовский. Мы остались вдвоем. Я спросил:
Ты на самом деле хотел ее остричь? Антон Семенович ответил:
Что я, с ума сошел! Такие хорошие волосы не скоро отрастут. Но если она живет в коллективе, пусть лучше выделяется умом и работоспособностью, а не модной прической.
Случай со Столяровой был игрой в суровость! Но в этой игре была и суровость.
Литературная запись А. Ганзена










15

Приложенные файлы

  • doc 44664271
    Размер файла: 55 kB Загрузок: 0

Добавить комментарий